Электронная библиотека

этого крикуна. У папеньки цель - нажить, он этого и не скрывает. А тот тоже

на Дашино приданое облизывался, а делал вид, что Прудона проповедует".

А Даша в это время подрубляла полотенца, которые давали ей в приданое,

и тоже тупо слушала проповедь, которую говорила ей сидевшая рядом Орина

Ниловна. После побега Дашу держали как бы под домашним арестом, и тетенька

не отпускала ее от себя ни на шаг. Усадив Дашу работать, она сама

поместилась тут же со спицами, которыми вязала варежки, и монотонным голосом

поучала племянницу:

- Ничего, девка, стерпится - слюбится. Мне тож не легко было за

самого-от идти. Почитай, неделю ревмя ревела: знала, что крут. Да и в жисти

мало я разве вынесла? Ох, девка, всего бывало! По молодости-то сам на баб

падок был. Что я в те поры терпела, один господь ведает. Ну, и бивал тоже,

случалось, как погорячее был. Сама знаешь, из бедных меня взял, противу

отца, покойного Терентия Кузьмича, пошел (царство ему небесное), ну, и

вымещал, значит, на мне, что не принесла ему ничего. А теперь, глянь-ка,

душа в душу живем. Дом - полная чаша. Все у нас степенно. Сам-от не пьет, в

цер-кву божию ходит, нам от других почет. Поживи, и тебе то ж будет. Оно,

старенек Степан Флорыч-то, робята у него, да не тужи: брюзглый он, хлибкий -

вдовой останешься, тут тебе вся твоя воля.

Доброжелательная воркотня лилась, как струйка воды из источника, ровно,

безостановочно: Орина Ниловна говорила, не делая ударений на словах, словно

бы все имели значение равное или были безразличны. Даша проворно двигала

иголкой, наклонив заплаканное лицо к самому полотну. Пахло лампадным маслом,

воском камфорой и соленьями. Мебель "под красное дерево", в стиле "Николая

I", лоснилась. По крашеному полу были простелены чистые половики. Кругом был

уют установившейся жизни, однообразной, тусклой, предопределяемой обычаями

дедов, - жизни, выставляющей на вид всем огромные образницы, перед которыми

денно и нощно теплятся неугасимые лампады, и кроющей в своих недрах, в

задних комнатах, и привычный домашний разврат "самого со стряпухой", и столь

же привычные сцены битья жены, и беспредельное одиночество женщин, для

которых муж - только властный "хозяин", требующий, чтобы его "ублажали". И

казалось, что прочно заложены устои этой жизни, что никакие внешние бури,

никакие века не свалят их и не откроют внутрь доступа для свежего воздуха.

XII

В "Журнале" Кузьмы много дней последними строками оставалось его

суждение о Аркадии и ничего не появлялось после красноречивого слова,

выведенного французскими буквами: "i podletz!" Кузьма нарушил свое правило -

писать в дневнике ежедневно, и долгое время не брался за него. Наконец, уже

поздним ноябрем, в "Журнале" оказались записанными еще две страницы, которые

должны были служить заключением всей тетрадке. Кузьма так и озаглавил их

"Epilog". Вот что стояло в этом "Эпилоге":

Скачать<<НазадСтраницыГлавнаяВперёд>>
(C) 2009 Электронные библиотеки