Электронная библиотека

Здесь-то, когда я слушал мерное пение органа и воображал порой, что то шумят кругом мексиканские леса, впервые зародилась во мне мысль увезти Ренату за океан, и я до сих пор думаю, что, если бы мне удалось исполнить это решение, я мог бы спасти и её жизнь, и её душу.

По вечерам, которые мы проводили вдвоём, нам довелось теперь перемениться ролями, как взаимно меняются местами бьющиеся на шпагах, ибо слушателем стал я, а мне Рената без устали говорила о себе, теша и муча себя воспоминаниями. Слишком помню я, как в её комнате мы двое, при свете двух восковых свеч и при завешанных окнах, сидя друг против друга, за стаканами мальвазии, -- ибо Рената, отказываясь от пищи, пила вино охотно, -- проводили чуть не напролёт ночи. Снова Рената решилась говорить со мною об графе Генрихе, рассказывая мне всё новые и новые подробности об нём, описывая его глаза, и брови, и волосы, и тело, повторяя его слова, какие ей запомнились, передавая мелкие события из их жизни, изображая мне их взаимные ласки с такими подробностями, которые распаляли мою ревность в жгучее пламя. Часто начинала Рената сравнивать меня со своим возлюбленным, и ей доставляло великое услаждение выставлять мне на вид всю низменность моей души, всю обыкновенность моего лица рядом с ангельским ликом Мадиэля и божественностью его мыслей. Нередко исступленность слов разрешалась у Ренаты опять неудержными слезами, которые заливали её щёки и смешивались с вином в её бокале, и мы оба пили эту смесь мальвазии и слёз, пока наконец я не уносил обессиленную Ренату на постель и, тоже плача, целовал её ноги и платье.

Такая наша жизнь также продолжалась около недели, и я полагаю, что дальше моё сердце не вынесло бы напряжённости постоянной боли. Но исступленность чувств у Ренаты оборвалась столь же внезапно, как внезапно возникла, и после того как в воскресенье едва ли не весь день провела она на коленях в церкви св. Апостолов, а вечером с особой жестокостью осыпала меня попрёками, -- утром в понедельник перешла она к ласковости, хотя, по всем видимостям притворной, и, вместо того чтобы идти на мессу, позвала меня, как в другие дни, на Рейн. Я пошёл не с лёгкой душой, и действительно, те наши часы были только изображением прежней дружественности и только подделкой под недавнюю близость. Рената, хотя она -- как я часто убеждался -- много раз говорила такое, чего нельзя назвать правдой, совсем не умела лгать, задумав ложь, и притворство её было столь явное, что пробуждало в душе не негодование, а сожаление. Я не подавал виду, что замечаю театральную игру, и ждал, к чему приведёт такая завязка, пока дома Рената, после разных незначительных слов, не сказала мне:

-- Ответь, Рупрехт, любишь ли ты меня больше спасения своей души?

Я заверил её клятвой, что люблю, интересуясь, к чему клонится этот вопрос. Но Рената, потребовав несколько раз, чтобы я подтвердил свои слова, не хотела говорить об этом подробнее и только продолжала выказывать мне преувеличенную нежность.

Утром, во вторник (сейчас будет видно, почему я точно помню, в какой это было день), неожиданно

Скачать<<НазадСтраницыГлавнаяВперёд>>
(C) 2009 Электронные библиотеки